Чуть поодаль пасется табун. Жеребята играют друг с другом, носятся наперегонки, шаловливо дерутся и совсем уже по-детски ластятся после игр.

А маленький Эрсон все время с матерью, рядом. Он не отходит от нее ни на шаг. От трусости или гордости? Он очень красив, этот жеребенок, он красивее всех остальных, которые пасутся с табуном.

Но вот я вижу, Эрсон, опасливо поглядывая на мать, начинает отходить к табуну. Он идет осторожно, еле переступая ногами. Вот он отошел метров на двадцать, потом еще подальше, а потом перешел на галоп. Он несется во весь опор, весело подбрасывая на бегу зад и брыкаясь копытцами.

Экстра слышит галоп. Она настороженно вскидывает голову и замирает, вслушиваясь во все удаляющийся топот копыт. Вздыхает. Именно вздыхает горько, по-человечески - и остается стоять со вскинутой головой. Ветер играет с травами, с белой листвой берез, играет с ее гривой. Ветер весел и беззаботен. А Экстра грустная-грустная и словно бы обиженная.

- Сердится? - спрашиваю я Леньку.

- Нет.

- А что же с ней?

- Слепая, - вздохнув, говорит Ленька. - Когда жеребилась, ослепла от боли. Он ей теперь как поводырь. Убежал, а ей и шагу без него не ступить. Но, видите, не зовет его, понимает, что маленький, что поиграть ему охота. Вот так и будет стоять, пока не вернется.

Экстра так и стоит полчаса, час, задрав красивую голову. Она смотрит огромными синими глазами в желтое небо.

Возвращается Эрсон. Он несется от табуна галопом, потом переходит на шаг, а к матери подходит еле переступая ногами. Экстра чувствует его рядом с собой. Она еще выше вскидывает голову и ржет до того радостно и торжествующе, что даже сердце щемит. Жеребенок подходит вплотную к ней и тыкается мордочкой ей в пах. Потом обходит мать, тыкается ей в грудь, будто целует, и, повернувшись, идет вниз, к речке. Экстра идет следом, высоко подняв голову. Она ступает по траве горделиво и спокойно, совсем как зрячая.